Война перестала быть продолжением политики? Спор Андрея Ермолаева с Клаузевицем

В эфире 29 сентября украинский политический философ бывший директор Национального института стратегических исследований Андрей Ермолаев предложил обстоятельный анализ новой фазы российско-украинской войны. Отталкиваясь от ударов России по украинской энергетике, логистике и промышленности, он обратил внимание на то, что целью атак становится уже не просто уничтожение отдельных объектов. Речь идёт о попытке вызвать каскадное разрушение взаимосвязанных инфраструктурных систем.

Современный город представляет собой сложный организм. Электроснабжение обеспечивает работу водоканалов, транспорта, связи, больниц, предприятий и систем отопления. Нарушение одного элемента ещё не обязательно приводит к катастрофе. Но одновременное или последовательное поражение нескольких критических узлов способно вызвать каскад: прекращение энергоснабжения нарушает подачу воды и тепла, останавливает транспорт, затрудняет связь, производство и оказание медицинской помощи. Физическое разрушение перерастает в экономическую дезорганизацию, а затем — в гуманитарный и политический кризис.

Ермолаев называет такую тактику «инфраструктурной блокадой городов». Особенно опасным он считает её применение зимой, когда снижение температуры, пиковая нагрузка на энергосистему и затруднение транспортного сообщения усиливают последствия каждого удара. Если подобный каскад охватит несколько крупных агломераций, речь может идти уже о перемещении миллионов людей и о давлении, с которым не справятся ни небольшие города, ни сельские районы.

Это чрезвычайно важное наблюдение. Фактически Ермолаев описывает тот самый переход от Attrition к Strategic Exhaustion, который мы рассматриваем в нашей работе.

Attrition — это накопительное уничтожение материальных элементов: электростанций, подстанций, трансформаторов, складов, транспортных узлов, средств ПВО, вооружения и личного состава. Strategic Exhaustion наступает тогда, когда система теряет способность восстанавливать повреждённые элементы, перераспределять ресурсы и сохранять свои основные функции с приемлемыми для государства затратами.

Иными словами, attrition уничтожает элементы системы, тогда как Strategic Exhaustion разрушает способность системы компенсировать потери.

Последовательность здесь выглядит следующим образом: удары по отдельным объектам → нарушение связности инфраструктуры → каскадная деградация городских систем → рост экономических и гуманитарных издержек → давление на общественную устойчивость и политическую волю.

Поэтому российская кампания против украинской инфраструктуры является не просто совокупностью ударов. Это попытка превратить физическое разрушение в системное истощение, а системное истощение — в политическое принуждение.

Однако далее в рассуждении Ермолаева происходит неожиданный логический поворот. Анализируя временный характер технологических преимуществ, непрерывную адаптацию сторон и их взаимное истощение, он приходит к выводу: «Война перестала быть способом достижения политических целей так называемыми другими средствами. Она просто это не обеспечивает».

Так вступает ли Ермолаев в спор с Клаузевицем? Формально — да. По существу — едва ли.

Клаузевиц не утверждал, что война непременно обеспечивает достижение поставленных целей. Его формула описывает политическую природу войны и её подчинённость политическому замыслу, но не гарантирует эффективности выбранного инструмента. Война может оказаться ошибочной, чрезмерно дорогой, плохо подготовленной или разрушительной для самого государства, которое её начало. Неэффективный инструмент, однако, не перестаёт быть инструментом.

В рассуждении Ермолаева есть по меньшей мере пять положений, требующих уточнения.

Первое. Не все современные войны являются прокси-войнами.

Российско-украинская война — прежде всего прямая межгосударственная агрессия России против Украины. Участие внешних коалиций, поставки вооружений, разведывательная поддержка и глобальная конкуренция создают в ней прокси-измерение. Но наличие этого измерения не отменяет ни самостоятельной субъектности Украины, ни ответственности российского руководства за решение начать войну.

Если любой конфликт с участием внешних сторон объявить прокси-войной, понятие потеряет аналитическую ценность: почти каждая крупная война в истории сопровождалась союзами, иностранной помощью и борьбой более широких интересов.

Второе. Современная война всё ещё способна достигать политических целей — но далеко не всегда первоначальных и далеко не всегда по приемлемой цене.

Военная сила может обеспечить территориальные приобретения, разрушить потенциал противника, изменить его внешнеполитическую ориентацию, принудить к переговорам или создать новую линию фактического контроля. Другое дело, что максималистские цели часто оказываются недостижимыми, а полученный результат не оправдывает понесённых затрат.

Россия не достигла заявленных целей в отношении Украины, но её война уже вызвала огромные территориальные, демографические, экономические и геополитические изменения. Следовательно, проблема состоит не в полном исчезновении политической функции войны, а в растущей непредсказуемости превращения военных действий в желаемый политический результат.

Третье. Взаимное истощение не означает симметрии результатов.

Утверждение, что в этой войне не будет победителя, пока является прогнозом, а не доказанным итогом. Обе стороны действительно несут колоссальные потери, но политическое значение этих потерь различно.

Если Украина сохранит государственность и суверенитет, а Россия не сможет реализовать основные цели агрессии, такой исход нельзя автоматически назвать одинаковым поражением обеих сторон. Для агрессора недостижение поставленных целей означает провал избранной стратегии. Для обороняющейся стороны сохранение политического существования может быть минимальной, трагически дорогой, но всё же победой.

Strategic Exhaustion может быть взаимным, но редко бывает полностью симметричным. Значение имеют не только размеры потерь, но и способность сторон к восстановлению, доступ к внешним ресурсам, политические цели и цена их недостижения.

Четвёртое. Внешняя помощь не тождественна нежизнеспособности государства.

Зависимость украинского бюджета от международного финансирования — серьёзная стратегическая уязвимость. Но из неё ещё не следует, что Украина является нежизнеспособной государственной системой.

В коалиционной войне внешняя помощь может выступать не только свидетельством слабости, но и механизмом стратегической устойчивости. Государства НАТО десятилетиями строят безопасность на взаимных обязательствах, совместных возможностях и распределении расходов. Поэтому необходимо различать временную финансовую зависимость в условиях полномасштабной войны, структурную экономическую уязвимость и принципиальную неспособность государства существовать.

Главный вопрос состоит не в самом наличии поддержки, а в том, способна ли Украина превратить её в собственный производственный, институциональный и технологический потенциал.

Пятое. Возможные договорённости великих держав ещё не означают окончательной утраты Украиной дипломатической субъектности.

Предполагаемая встреча лидеров США, Китая и России может стать важным событием. Но до появления подтверждённого формата, повестки и результатов она остаётся дипломатической гипотезой. Тем более преждевременно заранее объявлять, что Украина уже полностью утратила возможность влиять на переговорный процесс.

Ослабление субъектности действительно возможно. Но оно является не свершившимся метафизическим фактом, а следствием конкретных ошибок внешней политики, качества институтов, состояния экономики, военной устойчивости и отношений с партнёрами.

Есть в рассуждении Ермолаева и ещё одна проблема. Осуждая дегуманизацию войны, он сближает российское систематическое разрушение украинских городов и ответные украинские удары. Но гуманистическая оценка не должна стирать различие между агрессией и самообороной.

Любые действия сторон должны оцениваться с точки зрения международного гуманитарного права. Однако политическая и нравственная ответственность государства, начавшего захватническую войну, не равна ответственности государства, защищающего своё существование. Удары по гражданскому населению и объектам, необходимым для его выживания, нельзя механически уравнивать с поражением военных целей и инфраструктуры, обеспечивающей продолжение агрессии.

Где же тогда Ермолаев прав?

Он прав в главном наблюдении: военные действия всё чаще не обеспечивают прямого и предсказуемого перехода к желаемому политическому результату. Тактический успех не гарантирует оперативного прорыва. Оперативный прорыв не обязательно создаёт стратегический перелом. Стратегический перелом ещё не означает политического решения.

Этот разрыв можно назвать дефицитом политической конверсии войны.

Его смысл состоит в том, что военные усилия перестают преобразовываться в политический результат с ожидаемой эффективностью. Чем дольше продолжается война, тем выше её экономическая, демографическая, технологическая и институциональная стоимость — и тем меньше может становиться политическая отдача от каждой дополнительной единицы применённой силы.

Государство продолжает воевать, потому что прекращение войны угрожает режиму, правящей коалиции, её легитимности или личной безопасности лидера. Политические цели постепенно подменяются необходимостью избежать признания поражения. Война, начатая как инструмент политики, превращается в механизм воспроизводства самой себя.

Именно здесь дефицит политической конверсии соединяется со Strategic Exhaustion. Система ещё способна наносить удары и мобилизовать ресурсы, но цена продолжения войны растёт быстрее, чем достигаемый политический результат. Военная машина сохраняет движение, одновременно разрушая экономическую, социальную и политическую основу, ради защиты которой она якобы действует.

Поэтому формулу Клаузевица рано отправлять в архив.

Война не перестала быть продолжением политики. Она всё чаще становится продолжением неудачной политики средствами, которые постепенно разрушают саму возможность достижения её первоначальных целей.

И это уже не опровержение Клаузевица. Это один из важнейших механизмов стратегического истощения в XXI веке.